Александр Чаев: «Загаданное серебро»

18-летний паренек, на чью долю выпало столько приключений, что о них впору было бы писать то ли комедию, то ли триллер. Александр Чаев – серебряный призер Олимпиады-80, участник заплыва, где творилась история. Веселый, легкий, выносливый. Он вспоминает.

Клятвы верности

Из Цахкадзора спустились за две недели до старта. Вайц (С.М. Вайцеховский гл. тренер сб. СССР – ред.) настолько нам доверял, что на время проведения Игр поз- волил лидерам готовиться самостоятельно: Жуля, Феся и Лина (олимпийские чемпионы Игр ХХII Олиипиады Роберт Жулпа, Сергей Фесенко и Лина Качушите – ред.) с некоторыми другими ребятами жили в кагэбэшной спецгостинице в двух шагах от олимпийского бассейна, Сидор (олимпийский чемпион Игр ХХII Олиипиады

День победы

Не знаю, что со мной произошло в финале. Меня будто подменили. Преодолевая себя, прохожу все этапы разминочного ритуала и оказываюсь на стартовом плоту. Благо, не нужно переживать за стартовую реакцию – полторашка – можно сто раз отыграться, если, правда, силы будут. Стою у своей, третьей, дорожки, слышу представление финалистов, шум трибун, крики нашей команды, залезаю на тумбочку.

В предвариловке я халявил бессовестно. Кошкин предупредил: «Не вздумай упираться, твой заплыв сильный, задача попасть в тройку». Ориентируясь на Райнера Штробаха из ГДР – он был одним из претендентов на медали – легко, в кайф, я побеждаю в своем утреннем заплыве, впереди полтора дня отдыха, настроение великолепное, двигатель разогрет, тело работает как часы.

Австралиец Марк Метцкер – наглый тип, еще один претендент, был с утра вторым, хвалился, что обгонит Сальникова. Настраивался очень серьезно. Говорят, у него и дома, и на тренировке, везде, где только можно, фото Володи висели. Так он с ним боролся. Жизнь показала, другого способа у Метцкера не было вовсе.

Не знаю, что со мной произошло в финале. Меня будто подменили. Преодолевая себя, прохожу все этапы разминочного ритуала и оказываюсь на стартовом плоту.

Благо, не нужно переживать за стартовую реакцию – полторашка – можно сто раз отыграться, если, правда, силы будут. Стою у своей, третьей, дорожки, слышу представление финалистов, шум трибун, крики нашей команды, залезаю на тумбочку.

Звучат команды стартера, справляясь с тошнотой, словно в тумане, принимаю положение тела перед прыжком, слышу стартовый «бип», падаю в воду и чувствую еж. Противотанковый. На каждой руке. И на шее – один.

Сальников сразу пошел в отрыв, печатая каждую сотню по минуте. Перед ним стояла задача выплыть из 15-ти, и, забегая вперед, он ее решил. А я? Я видел, как он уплывает, и ничего не мог сделать, только сжать зубы и терпеть. До изнеможения…

Хулиганы, эХо и Буран Дом мой в самом центре Воронежа, стены в полметра толщиной, его еще немцы военнопленные строили. Неподалеку от парка, на старом кладбище. Народ звал его «Живые и мертвые». А мы сокращали – «жим». Двор устроен буквой «г» – внутри эхо. «Саша, кушать!» – и это уже не мамин голос, а тарзаний клич, и воздух после него еще долго дрожит, мечась волной по всем закоулкам.

Глотаю слюну, но не отвожу глаз от жертвы. Я родился в год тигра и ненавижу, когда обижают маленьких. Особенно девочек. А эта – само совершенство, крохотная, да еще хорошенькая такая, в платьице, конопатая и с косичками, на каждой – по белому банту. Я лез на любого, кто не отвечал моим взглядам на осуществление справедливости. Нападал, не взирая на возраст и физические данные хулигана, превентивно. Сам получал, но не сдавался. В этот раз хулиганов целая банда. Сначала один что-то обидное скажет, потом другой. А третий – да еще подло так, сзади – подкрался пока девочка не видит, да как дернет ее за косу. Этого я не выдержал.

С рычанием и выпущенными когтями бросаюсь на самого здорового – вожак, думаю. Хулиганы, конечно, обалдели. Собственно, это и не хулиганы были вовсе, а так – ребята знакомые. С тех пор меня и прозвали тигренком. Зауважали. Стали брать с собой, играть в песочницу Предприятие, на котором трудился мой батя, разрабатывало и производило на свет жидкостные двигатели для ракет- носителей. Даже для «Бурана» – первого и единственного нашего космического шатла, так, по серьезному, и не вступившего в строй – рисовали чертежи, а потом на стапелях собирали его огромные детали.

Упорство у меня от бати. Тяжелейший график работы, отсутствие элементарных условий труда: зимой он мог выйти на полигон, и в летней обуви часами налаживать агрегаты, в итоге обморожение и гангрена. В сорок он лишился первой ноги. Через шесть лет – и второй. Но он не сдался, и долгие годы продолжал оставаться основным нашим кормильцем. Вставит ватманский лист в кульман, устроится поудобнее в инвалидном кресле

и днями напролет, не вылезая со своего, оборудованного им же самим, рабочего места, все чертит, чертит...

Мамочка – русская красавица с косой цвета спелой ржи – у бабушки последыш. А значит – любимый ребенок. Впрочем, другого отношения в нашей семье не было. Я и сам был любимчиком. Виктор, мой старший брат, никогда на это обстоятельство не обижался. Зато он мог наслаждаться первенством в не менее важных, областях: одежда, игрушки – все это, изрядно поношенное, доставалось мне от него по наследству. Как, например, обладательница гибких суставов и

некогда густой коричневой шерсти обезьяна Чита с животом мышиного цвета. Она перешла в мое пользование уже полинявшей и без одной руки.

Путь к мечте

Мечта появилась не сразу. Я уже вовсю плавал, и как-то раз, на сборе в Подмосковье, встретил Витю Кузнецова. Только что вернувшийся с юношеской Европы, высокий, пластичный, координированный, для нашей местности невероятно интеллигентный, через четыре года он станет вторым на московской Олимпиаде. А как он танцевал! Какие на нем были шмотки! Он меня заворожил. Помню, как метнулся в номер, уединился в туалете и включил там свет, внимательно вглядевшись в отражение зеркала над умывальником.

Через три месяца, весной, на Комсомолке, я уже второй во всем Советском Союзе!

Что это? Неужели слава?!

Впечатление от разницы с Кузнецовым потрясло. Когда в конце сбора нам предложили заполнить специальные мотивационные анкеты, на вопрос о мечте, я так и написал: хочу стать призером Олимпийских игр. Почему только призером? Сам не пойму. Вы скажете: случайность?

Ребята во дворе выросли, у них стали появляться вредные привычки, и мама, чтобы уберечь от морального разложения, записала меня в секцию плавания. Воронежские школы и плавания, и гимнастики гремели на всю страну.

В гимнастическом зале знаменитая Бурда (Любовь Бурда 2-кратная олимпийская чемпионка – ред.), жена Андрианова (Николай Андрианов 7-кратный олимпийский чемпион – ред.), а в бассейне вышка, трибуна и стеклянная стена с видом на улицу. Виктор Яковлевович Любарь и Вячеслав Семенович Алексеев – первые мои тренеры – фанатели от своей работы, задержи- вались с нами до бесконечности, чтобы

что-то показать, чему-то научить. Звездой методического кабинета на киноэкране с трескучим киноаппаратом у нас был Марк Спитц (9-краный олимпийский чемпион,

США – ред.), записи с ним мы изучали до дыр. В прямом смысле слова, так как пленка иногда заедала и проплавлялась. Любарь – теоретик. Алексеев – практик, бывший ватерполист, бонус от него – игра с мячом после удачно проведенной тренировки.

В 14 я побеждаю на первенстве области и становлюсь знаменитым, мной начинают интересоваться в сборной команде страны, обо мне пишет пресса, что-то вроде «Воронежского коммунара». Родители счастливы, покупают торт, зовут родственников. Сидим под фразу: «без труда не выловишь рыбку из пруда». Хорошо сидим!

Мне было сделано три предложения: Москва – к Перегудову, Киев – к Вороне, и Ленинград – к Кошкину. Все трое – заслуженные тренеры с сильными спортсменами. Я выбраю Ленинград.

«Ну, кто возьмет этого оболтуса?» – кивает на меня Кошкин. У Игоря Михай- ловича плавал мой кумир Витя Кузнецов, а с ним очень сильные Середин, Горелик и свежеиспеченные чемпионы Европы Сальников и Русин. Дело в том, что в Северной столице я был чужаком, и мне было просто необходимо к кому-то прибиться на первое время. Русин согласился безропотно, он жил с родителями в трехкомнатной хате: «Живи, говорит, не стесняйся».

Через три месяца, весной, на Комсомолке, я уже второй. Второй во всем Советском Союзе! Что это? Неужели слава?! По крайней мере на миг мне так показалось. Как результат – летом на отборе к чемпионату мира я пролетаю мимо призов и остаюсь дома, исправлять ошибки юности. Два года переосмысления. Я ждал прорыва.

В начале 1980-го, на сборах в США, мы с Салей (Владимир Сальников – ред.) рубились с кумиром всех стайеров планеты, олимпийским чемпионом Олимпиады в Монреале, рекордсменом мира из США Брайаном Гуделлом. Два дня по его программе, два дня – по заданиям Кошки- на. Мы с Володей раскатали его там под

чистую. Я начинаю, Сальников выигрывает. Шах и мат. Он, Гуделл, после этого завязал, кажется. В памяти осталась его нелепая техника и трехэтажный особняк Марка Шуберта, его наставника, я еще подумал тогда: ничего себе, тренеры живут!

Когда американцы объявили о бойкоте, показалось, что без них Олимпийских игр не будет. Многие впали в искушение – лето, молодость, печаль. Но после

того, как страсти улеглись и нам объявили, что все состоится по намеченному плану, жизнь вошла в колею. На отборе в Киеве я уступил Крылову и Стуколкину. Сальников вне конкуренции. 400 метров. Так они вскоре распределятся и на Олимпиаде. На полотрашке же я довольно удачно хлопнул дверью, оказавшись вторым после Володи, который к тому времени уже считался непобедимым.

На каждой тренировке Кошкин заставлял нас плыть заключительный полтинник во весь газ. Поэтому, перед последней сотней, увидев Метцкера на корпус впереди, не смотря на начавшиеся судороги, очнулся, мобилизовался и «вставил ноги». Видел, как с каждым гребком он все ближе, ближе…

Коснувшись бортика, услышал: «Воронеж! Воронеж…», — это кто-то с трибун надрывался от счастья за меня. После финиша был страшно собой недоволен. Что я съел? Может азиатской кухни? Или русской? Или индийской? Или всех сразу?

Девушка в кокошнике на раздаче: «Ой, вы такой худенький! – а я впрямь худосочный, 62 кило тянул, – Попробуйте нашей севрюжки! Ой, да вы еще телятинки положи- те, не побрезгуйте…» Я еще как не побрезговал. Дорвался.

На допинг-контроле просидел четыре часа – обезвоживание страшное. После всех мучений проблему разрешило пиво:

– Ты что-нибудь еще плывешь? – офицер в фирменной экипировке глядит участливо.

– Нет, – отвечаю.

– Ну так держи, – и протягивает мне запрещенную в иных обстоятельствах жидкость. В сияющей как олимпийская медаль, запотевшей, прямо из финского холодильника, банке.

Вайц обещал оставить всех призеров до конца соревнований, но, когда Сидор, озолотившись, закончил, решили: больше ждать нечего. Мы мотанули по злачным местам столицы, и – домой.

Помню, в поезде до Воронежа кто-то разгадывал кроссворд, а там: «Кто из советских пловцов стал первым олимпийским чемпионом за всю историю?», – мне было жутко приятно, я знал ответ – мой друг и товарищ по команде Серега Фесенко.

Мое серебро стало одним из первых. 1 из 22 медалей, завоеванных нами в Москве. Олимпиада только начиналась. Не смотря на мои переживания, Кошкин меня похвалил, ему понравилась моя последняя сотня. Спросил только:

«Что это с тобой случилось? Живот? Ну, ничего. Молодец». Вайцеховский похлопал по плечу и успокоил: «На переживай, 18 лет, рановато тебе еще заслуженного давать. Ты же не девочка», — он имел в виду скоротечность женской спортивной карьеры. Им, девчатам, не то, что за серебро, за бронзу даже иногда ЗМС давали. Собственно, я и не переживал. Мне ведь действительно было еще плавать и плавать.

Записал: Дмитрий ВОЛКОВ